Сад Первого Утра. Глава третья. День, который ещё не умел начинаться.

Эву долго смотрела на свою тень. Тень смотрела на неё в ответ. Потом тень сняла зелёную шапочку, вежливо поклонилась и снова надела её.
— Мама, — позвала Эву.
— Если ты собираешься спросить, почему у каши сегодня такой цвет, то это корица, — отозвалась мама с кухни. — Если собираешься спросить, почему у корицы такой цвет, то я не знаю. И, пожалуйста, не спрашивай, почему я не знаю.
— У моей тени шапка.
— Очень мило.
— Она только что поклонилась.
На кухне что-то звякнуло. Мама появилась в дверях с деревянной ложкой в руке. Она посмотрела на Эву, потом на пол. Тень чинно сидела у ботинок.
— Давно она в шапке? — спросила мама тем тоном, каким спрашивают, давно ли у ребёнка насморк.
— Не знаю. Утром не было.
— Значит, возраст такой. В этом возрасте тени всегда что-нибудь на себя надевают. Само пройдёт.
— Но тень — это я.
— Вот именно, дорогая. С собой договориться труднее всего.
Мама покосилась на сахарницу, и жук немедленно спрятался за ней. Потом она вернулась на кухню.
Через минуту оттуда донеслось:
— И передай ей, чтобы не садилась на чистые полотенца!
Эву присела перед тенью.
— Ты кто?
Тень подняла палец, будто собиралась ответить, но вместо этого приложила его к губам.
— Не хочешь говорить?
Тень покачала головой.
— Не можешь?
Она кивнула.
— А шапку снять можешь?
Тень немедленно сняла шапочку и положила её на пол. Под шапочкой ничего не оказалось. То есть голова у тени была, но под ней, как и полагалось, находился только пол. Допрашивать тень оказалось всё равно что допрашивать саму себя: сама спрашиваешь, сама молчишь, а потом сама же обижаешься, что не ответила.
Эву поджала губы.
— Ладно. Тогда пойдём к тому, кто умеет объяснять.
Жук высунулся из-за сахарницы.
— Если ты имеешь в виду меня, то я решительно протестую.
— Я имею в виду Таля.
— А, этого достопочтенного старца? Вынужден напомнить: он ещё хуже. На каждый его ответ приходится три новых вопроса, а на каждый вопрос — одно многозначительное молчание.
— Значит, он нам точно подойдёт.
Эву надела пальто, положила в карман камешек и молочную пуговицу и осторожно подняла чашу с ростком. Росток приветственно качнул листом.
— Доброе утро, — сказал он.
— Ты уже здоровался, — заметила Эву.
Росток подумал.
— Тогда добрый день.
— А если будет вечер?
— Я вежливый, — ответил росток. — Я поздороваюсь и с вечером.
Жук закрыл глаза.
— Вот так всегда и начинается неприятность. С хороших манер.
На этот раз дорога в Бюро утра, вчера и прочих недоразумений оказалась короче. Не потому, что Эву шла быстрее. Просто несколько улиц передвинулись ей навстречу. Булочная оказалась возле аптеки, аптека — рядом с памятником человеку, изобретшему очередь, а сам памятник стоял теперь лицом к стене и выглядел так, словно ему впервые в жизни стало стыдно.
— Город меняется, — сказала Эву.
— Ничего подобного, — ответил жук. — Город пытается вспомнить, каким он был до того, как его построили.
— Разве такое возможно?
— Безусловно. Однако обычно это чрезвычайно дорого обходится муниципалитету.
Когда они добрались до бюро, чиновник с длинными усами встретил их стоя. Перед ним лежала огромная стопка бумаг.
— Я всё оформил, — объявил он.
— Что именно? — спросила Эву.
— Заявление об исчезновении вчера. Жалобу на самовольное отсутствие понедельника. Ходатайство о восстановлении временного порядка. И три экземпляра уведомления о том, что четвёртый экземпляр не требуется.
— И что теперь?
Чиновник печально посмотрел на бумаги.
— Теперь мне нужно доказать, что я существую в рабочее время.
— А вы существуете?
— Вопрос не по форме!
Он кашлянул, будто ничего не было, и покосился на Эву.
— Кстати, вы забыли ложку.
— Какую ложку?
— Серебряную. Я положил её перед вами.
— А зачем она мне?
— Ни за чем. Просто хорошая ложка. К обеду пригодится.
Эву убрала ложку в карман. Из-под стола выглянула маленькая дверь. Понедельник высунулся наружу и посмотрел на Эву.
— Ты принесла чашу?
— Принесла.
— А росток?
— Он тоже пришёл.
— А тень?
Эву оглянулась. Тень стояла за её спиной, держа шапочку обеими руками. Понедельник побледнел.
— Тогда всё гораздо хуже, чем я думал.
— Жук это уже говорил, — напомнила Эву.
— Потому что с тех пор стало ещё хуже.
Он кивнул на тень.
— Шапка моя. Я у тебя в тени отсиживался. Туда никто не заглядывает.
— Ты прятался в моей тени?!
— Я вёл себя тихо.
Он поманил их за дверь.
— Идите. Таль ждёт.
В круглой комнате дерево с прозрачными часами больше не стояло неподвижно. Его ветви медленно раскачивались, хотя никакого ветра не было. На некоторых часах появились новые стрелки, на других исчезли цифры. А пустой циферблат, который прежде светился золотом, теперь был тёмным. Таль сидел у корней дерева. Рядом с ним стояла девочка в платье из белого тумана. Она была примерно одного возраста с Эву, но казалась гораздо старше. Волосы у неё были цвета раннего рассвета, а глаза напоминали окна дома, где давно никто не жил, но где всё ещё ждали возвращения хозяев. Ладони она держала сложенными, будто в них должно было что-то лежать, но не лежало.
— Ты знаешь её? — спросила Эву у Таля.
— Пока нет, — негромко ответил старик. — Но ты однажды знала.
— Это непонятный ответ.
— Зато честный.
Девочка в платье из тумана подняла голову.
— Меня зовут Утра.
— Утро? — переспросила Эву.
— Не совсем. Утро — это то, что приходит после ночи. А я — то, что приходит до самого первого утра.
Эву задумалась.
— Но до первого утра была ночь.
— Нет, — сказала Утра. — До первого утра не было ни ночи, ни дня. Не было времени, чтобы их различать.
— И где ты была?
Утра посмотрела на пустой циферблат.
— Здесь.
— Но здесь ничего не было.
— Именно.
Таль поднялся и подошёл к дереву.
— Сад Первого Утра не находится за горами, за морем или за пределами вашего города. Его нельзя обнаружить на карте. Нельзя добраться до него на трамвае, даже если у трамвая девятая двер
— А если десятая? — спросил жук.
— На десятой можно добраться до бухгалтерии, — спокойно ответил Таль. — Но это совершенно другое место.
Жук кивнул, будто давно подозревал нечто подобное. Старик продолжил, не торопясь:
— Сад появляется там, где что-то впервые получает возможность стать собой. Первый цветок. Первое слово. Первое прощение. Первый шаг, сделанный не потому, что тебя заставили, а потому, что ты сам захотел идти.
Он посмотрел на росток в чаше.
— Долгое время Сад спал. Но недавно кто-то начал замечать будущее раньше, чем оно наступало. И Сад проснулся.
— Из-за меня? — спросила Эву.
— Не совсем. Ты не разбудила его. Ты просто услышала, как он умеет просыпаться.
— А почему исчезло вчера?
Таль не ответил сразу. Вместо этого он указал на Утру.
— Потому что она устала ждать.
Пуговица в кармане Эву вдруг стала почти горячей. Эву достала её и, сама не понимая зачем, протянула девочке в платье из тумана. Утра взяла пуговицу в ладони. Молочное стекло дрогнуло, стало прозрачным, и между её пальцами раскрылся белый цветок с золотой точкой в сердцевине.
— Спасибо, — тихо сказала Утра. — Я думала, он потерялся.
Она сжала цветок.
— Каждый день люди говорили, что завтра всё изменится. Завтра они будут добрее. Завтра простят друг друга. Завтра начнут новую жизнь. Завтра перестанут бояться.
Она опустила глаза.
— Но когда приходило завтра, они снова говорили: «Не сегодня».
— Не все, — тихо сказала Эву.
— Я знаю. Но я слышала тех, кто повторял это чаще всего.
— И ты забрала у них вчера?
— Нет. Он сам пришёл ко мне, усталый. А я не отпустила.
Спрятала. Утра подняла голову.
— Я хотела, чтобы люди остановились. Чтобы они хотя бы раз не смогли свалить всё на вчера и пообещать всё завтра.
— Но ведь люди помнят вчера, — сказала Эву. — Мама помнит, что я потеряла варежку.
— Пока помнят, — ответил Таль. — Вчера потеряли все, но заметило это только бюро: там дни записывают. А воспоминания пока держатся по привычке, как дом, из которого только что ушёл хозяин. Ненадолго.
— Я просил отпуск, — заметил Понедельник. — А не вечность. Без вчера не получается сегодня.
— Я не знала, — прошептала Утра.
— Никто не знает всего, — сказал Таль. — Даже время.
Особенно время. Эву посмотрела на пустой циферблат. Теперь она поняла, чем он был на самом деле. Это было не место, где ничего не происходило. Это было место, где ещё ничего не решено.
— Как вернуть вчера? — спросила она.
Таль указал на чашу.
— Ты уже знаешь.
— Но в ней только росток.
— А что нужно ростку?
— Земля. Вода. Свет.
— И ещё?
Эву посмотрела на тонкий стебелёк.
— Время?
— Да, — сказал Таль. — Но не то, которое можно измерить часами.
Он присел перед девочкой.
— Чтобы что-то начало расти, нужно позволить ему измениться. Нельзя заранее решить, каким станет дерево, а потом сердиться, что оно выросло не таким. И нельзя вернуть вчера, если ты хочешь, чтобы оно навсегда осталось прежним.
Эву молчала. Она вспомнила, как ждала, что из пустой чаши немедленно появится что-нибудь удивительное. Как хотела увидеть результат, прежде чем успела понять, что именно делает. Потом вспомнила маму, которая каждый раз терпеливо выслушивала её вопросы, даже когда не знала ответов.
И тень, которая почему-то носила зелёную шапочку.
— А что, если я ошибусь? — спросила она.
— Тогда ты узнаешь что-то, чего раньше не знала, — ответил Таль.
— Это звучит ужасно.
— Иногда так и бывает, — мягко сказал старик.
Эву улыбнулась. Она поставила чашу перед Утрой.
— Держи.
Утра отступила.
— Зачем?
— Не знаю. Но мне кажется, это твоё.
— А если я сломаю росток?
— Тогда мы попробуем вырастить другой.
— А если не получится?
— Тогда попробуем ещё раз.
Утра смотрела на неё так, словно никогда прежде не слышала слов, в которых не было ни обещания успеха, ни угрозы неудачи. Потом осторожно взяла чашу.  Капля воды на листе дрогнула. И упала. Она не разбилась о землю. Не исчезла. Не превратилась в золотую пыль. Просто упала. Но в тот же миг пустой циферблат вспыхнул светом. Дерево зашелестело. Все часы на его ветвях одновременно остановились.Понедельник испуганно схватился за голову.
— Только не это! Я не подписывался на вечность!
Однако ничего страшного не произошло. Наоборот. Из пустого циферблата донёсся звук, похожий на первый вдох ребёнка. Потом — на далёкий колокольчик. Потом — на смех. Тот самый смех, который Эву услышала возле цветка. Утра закрыла глаза. Свет становился всё ярче. За прозрачным циферблатом проступили очертания сада. Там росли деревья с серебряными листьями, над травой плавали крошечные огоньки, а по узким дорожкам текли ручьи, в которых отражались не звёзды, а ещё не произнесённые слова. На самой дальней поляне стоял маленький дом. У его крыльца сидела женщина и держала на коленях ребёнка. Эву не могла разглядеть их лиц, но почему-то почувствовала запах сухой травы, тёплой глины и далёкого моря. Тот самый запах, с которого всё началось.
— Это и есть Сад Первого Утра? — прошептала она.
— Да, — ответил Таль.
— А можно туда попасть?
— Можно.
— Когда?
Старик улыбнулся.
— Когда перестанешь думать, что туда непременно нужно попасть.
Свет мягко погас. Пустой циферблат снова стал просто пустым циферблатом. Но теперь в нём отражалось нечто новое. Само дерево. Когда Эву вернулась домой, на часах было без пяти девять. Мама стояла у окна и чинила переплёт старой книги.
— Ты опять куда-то ходила, — сказала она.
— Да.
— Далеко?
— Не очень.
Мама кивнула, будто такой ответ её вполне устраивал.
— Каша остыла.
— Ничего. Я могу разогреть.
— Вот это уже разговор.
Эву села за стол. Жук устроился рядом с сахарницей и принялся читать газету. На этот раз газета была обычного размера, а буквы на ней время от времени менялись местами.
— Что пишут? — спросила Эву.
— Что сегодня вторник.
— И всё?
— Ещё что вчера наконец вернулось. Но об этом почему-то сообщают на последней странице, рядом с объявлением о продаже говорящего шкафа.
— А что ещё умеет шкаф?
— Молчать, — сказал жук. — Но только по праздникам.
Эву рассмеялась. За окном туман рассеивался. На крышах блестели капли, а солнечный свет медленно заполнял комнату. Девочка посмотрела на свою тень. Зелёной шапочки на ней больше не было.
— Ты вернулась? — тихо спросила Эву.
Тень повторила её движение. Обычная тень. Почти. Потому что, когда Эву отвернулась, ей показалось, что тень ещё секунду смотрела на чашу с ростком. А потом улыбнулась. Девочка не стала проверять. Она вспомнила слова Таля: не спеши заполнять собой то, что кажется пустым. И впервые за долгое время позволила вопросу остаться без ответа. Возможно, именно поэтому она заметила кое-что другое. На подоконнике, в маленьком горшке, стоял росток. Эву не помнила, чтобы сажала его. На тонком стебле дрожал один-единственный лист, а на листе лежала капля воды. Внутри капли отражалось утреннее небо. То самое, которое девочка когда-то видела во сне, хотя никогда не бывала в том месте. Эву осторожно коснулась земли.
— Доброе утро, — прошептала она.
Росток молчал. Но ей показалось, что он услышал. В дверь тихо постучали. Три удара. Пауза. Ещё один. Эву замерла. Она знала этот ритм. И теперь наконец вспомнила откуда. Она подошла к двери, не давая себе времени передумать. Эву открыла дверь. На пороге стояла Утра.
— Я стучала тогда и убежала, — сказала она. — Боялась, что ты ответишь: «Не сегодня».
— Сегодня, — сказала Эву и отступила, пропуская её в дом.
За окном пробили часы. Ровно девять. У каждого человека в городе было двадцать четыре часа в сутки. Это считалось справедливым. А у Эву по-прежнему оставалось одно лишнее мгновение. Только теперь она знала, зачем оно: чтобы заметить, что завтра не наступает само. Его приходится впускать. И впустить его можно только сегодня. А где-то далеко, в саду, которого не было ни на одной карте, впервые за очень долгое время распустился цветок. И над ним поднялось солнце. Не потому, что наступил новый день. А потому, что кто-то наконец позволил ему начаться.