Вероятно, Я здесь, или... там, или... и там и здесь, а здесь — это там
Оливы появились осенью. Не сами — сначала только их запах. Он возникал без причины и почти всегда некстати: посреди разговора, на лестнице, среди книг, однажды — на улице, в холодном воздухе, где пахло дубовой корой и листьями.
Она останавливалась. Запах был сухим, тёплым, с тонкой горчинкой. Иногда к нему примешивалось что-то ещё — будто растёртый между пальцами лист, нагретый солнцем камень или соль, оставшаяся на коже после моря. Оливок поблизости не было.Через несколько дней она перестала их искать. Но не перестала о них думать. Мысль была совершенно бессмысленной и потому особенно настойчивой.
Олива. Она повторяла это слово про себя и всякий раз видела дерево. Никогда целиком. То узкие листья в полуденном свете, то переплетение ветвей, то кусок светлой земли под корнями. Иногда ничего не видела, только ощущала во рту терпкую сухость. К концу недели это начало её почти расстраивать. Она решила написать стихотворение.
Так уже бывало: мысль, получившая слова, иногда соглашалась наконец уйти. Она села и написала:
Олива…
Посмотрела. Зачеркнула. Попробовала ещё. Получилось слишком нарядно. Ещё раз — слишком умно. Она перечитала несколько строк, провела поверх них длинную черту и задумалась. За окном осыпался дуб. Не торопясь.
Тяжёлые листья сходили с ветвей по одному, долго держались в воздухе, переворачивались, подхваченные ветром, и ложились на землю кожистой, шуршащей россыпью — винные, охряные, цвета старой меди и подсохшей крови. Временами ветер приносил их запах. Терпкий. Глубокий. В нём чувствовалась кора, прохладная земля под корнями и та особенная древесная горечь, которая остаётся на ладони, если долго держаться за ствол.
Олива и дуб. Странное соседство. Она снова взяла ручку.
Нет. Отложила. Закрыла глаза. Если не получается написать дерево, надо хотя бы увидеть его. Она представила оливу.
Сначала появились листья — узкие, лёгкие, с бледностью вещей, слишком долго державших на себе полуденное солнце. Они поворачивались, и по ним перебегал холодноватый отблеск, словно свет на мгновение утрачивал тепло. Между ветвями открылось небо. Густое, глубокое, с васильковой темнотой в вышине и тончайшей лиловой дымкой там, где расстояние уже нельзя было измерить взглядом. От него почему-то сжалось горло. Так бывает от первых звуков мелодии, продолжение которой приходит раньше памяти. Ниже проступил ствол. Светлая земля. Камни. Дорога. Она уходила между деревьями и поворачивала за склон. Она повела взглядом дальше. За поворотом кто-то стоял.
И тогда совсем близко прозвучало:
— Ты будешь оливки в греческий салат?
Она открыла глаза. В комнату входил мужчина. Она не шевельнулась.
Он посмотрел на неё, ожидая ответа, и прошёл к столу. В ладони у него колебалось ярко-золотое блюдце с оливками. Вернее, ладонь была чуть ниже: блюдце держалось над ней само, едва покачиваясь, и оливки на нём тихо перемещались по кругу, словно продолжали чей-то неслышный вальс. Несколько тёмных, почти чернильных. Несколько зеленоватых, с тёплым матовым отливом. Между ними застрял маленький продолговатый лист.
— Будешь?
Она смотрела на него. Потом на его руку. Потом опять на лицо.
— Что?
— Оливки.
Он улыбнулся. Она слегка нахмурилась. Улыбка мешала. Она почему-то знала, как она продолжится: сейчас чуть дрогнет щека, потом он отведёт глаза. Так и случилось. Она выпрямилась. Мужчина уже отвернулся и что-то делал у стола. Она смотрела на его спину. На шею. На руки. Ей хотелось окликнуть его, но имя никак не приходило. И всё же безымянным он не был. Это было самое странное. Она оглянулась. Комната была просторнее. И светлее. Стены уходили вверх мягкими изгибами, словно их не строили, а вырастили. На одной проступали тонкие прожилки, похожие на рисунок внутри морской раковины. Они едва светились. Она поднялась. Тетради в руках не было. Ручки тоже. За окном продолжался дубовый листопад. Только дубы были не те. Они росли ниже по склону — огромные, раскидистые, с тёмными стволами, в которых помещалось, казалось, несколько человеческих жизней. Ветер медленно проходил сквозь их кроны, и листья поднимались цельными пышными волнами, словно они кружились под беззвучную музыку. Один лист долетел почти до окна.
Повернулся. Задержался в воздухе. И вместо того чтобы упасть, поплыл вверх.
Она подошла ближе. За дубами открывалась долина.
Дальше начиналась вода — или что-то похожее на воду. Она лежала между холмами длинными светящимися полосами и меняла цвет, когда над ней проходили тени. А по воздуху двигались сооружения. Она не сразу поняла, что смотрит именно на них. Одно состояло из трёх тонких колец, медленно вращавшихся одно внутри другого. Между кольцами ничего не было, но внутри этого ничего сидели, а точнее, плыли по воздуху люди.
Другое напоминало вытянутую прозрачную каплю. Оно прошло над верхушками дубов, бесшумно накренилось и исчезло за склоном.
Выше двигалось ещё что-то — почти невидимое, только воздух возле него временами складывался полупрозрачными гребнями.
Она прижала ладонь к стеклу. Стекла не оказалось. Пальцы вошли в тёплый воздух. Она отдёрнула руку. Потом осторожно протянула снова. Ветер коснулся запястья и побежал выше, огибая руку. Пахло дубом. И оливой. Она подняла глаза. Солнце было низким. По его краю тлела тонкая сиреневая кайма, а ближе к середине свет становился плотным, медовым, почти вещественным. Перед ним мелькнула тёмная точка. Птица. Она следила за ней, пока точка не приблизилась. Тогда у птицы появились руки. Она моргнула. Существо раскрыло крылья. Они были длиннее тела и на повороте становились почти прозрачными. Оно скользнуло вниз, к долине, сложило крылья, упало на несколько десятков метров и снова распахнуло их. Следом летело второе Потом ещё трое Над дубами поднялся ветер. И листья взвились им навстречу.
На несколько мгновений всё смешалось: крылья, медные листья, прозрачные машины, густой солнечный свет. Один из летящих прошёл совсем близко.
На его плече лежал дубовый лист.
Она смотрела ему вслед, пока он не исчез за деревьями.
— Здесь осень? — спросила она.
Тишина. Она обернулась. Мужчина стоял в нескольких шагах. В руках у него уже ничего не было.
— Здесь тоже осень? — повторила она.
Он чуть улыбнулся.
— А где же ей ещё быть?
Она посмотрела на него внимательнее. Что-то светлое продолжалось за его плечом. Сначала она приняла это за отсвет. Потом он сделал шаг. Светлое двинулось вместе с ним. Она прищурилась. Из-за его спины выходило крыло.
Большое. Сложенное так естественно, что прежде она каким-то образом не замечала его. Длинные перья лежали одно на другом; по самым тонким краям проходил перламутровый отсвет. Она перевела взгляд на другое плечо. Там было второе. Мужчина проследил за её взглядом.
— Что?
Она указала глазами ему за спину. Он слегка повернулся, словно пытаясь понять, на что она смотрит.
— Это…
Она замолчала. По щеке вдруг прошла слеза. Она даже не сразу её почувствовала. Он ждал.
— Ничего.
Он подошёл ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного воздуха. От него пахло дубом. Не листьями — древесиной. Тёплой корой, сухой сердцевиной, чем-то тёмным и терпким. И сквозь этот запах проходила олива. Та самая. Она подняла глаза. Его лицо находилось так близко, что стало невозможно рассматривать его целиком. Только глаза. Изгиб щеки. Тень возле губ. Она чуть отступила. Он едва заметно подался следом. Не касаясь. Она снова посмотрела ему в глаза.
— Я…
И остановилась. Что именно она собиралась спросить? Кто ты? Где я? Почему я тебя знаю?
Ни один вопрос не подходил. Он смотрел на неё спокойно. И вдруг она услышала: Ты совсем позабыла. Она вздрогнула. Его губы не двигались. Она быстро взглянула на них. Потом снова в глаза.— Что?
Как разговаривать по-настоящему. Она молчала. За окном шуршали дубы. Один из прозрачных аппаратов медленно прошёл над долиной, и на несколько мгновений свет в комнате изменился. Она не отводила глаз от мужчины.
— Ты это сейчас сказал?
Он чуть склонил голову. Что именно? Она отступила ещё на полшага. Он улыбнулся. И от этой улыбки её охватило почти возмущение — такое близкое, домашнее, необъяснимое, словно он опять делал что-то, что уже тысячу раз её по-детски обижало. Она хотела сказать ему об этом. Не нашла слов. Он протянул руку. Она посмотрела на неё. На длинные пальцы. На тонкую линию ладони. Потом вложила свою. Совсем ненадолго. Его пальцы сомкнулись. Она сразу высвободила руку. Слишком быстро. Он ничего не сказал. Только посмотрел на неё чуть насмешливо. Она отвернулась к окну. Щёки горели. Над дубами снова летели крылатые. Один нёс что-то в руках. Другой шёл выше, почти касаясь сиреневого края солнца. Между ними поднимались листья. Мужчина оказался рядом. Его крыло слегка задело её плечо. Она не шевельнулась. Край пера скользнул по вороту платья и едва коснулся ключицы. Он тоже остановился. Несколько секунд никто не двигался. Потом крыло очень медленно сместилось в сторону. Она посмотрела на него. Он смотрел в окно. Как будто ничего не произошло.
— Так что? — спросил он.
— Что?
Теперь он повернулся. И снова, не разомкнув губ:
Ты будешь оливки в греческий салат?
Она смотрела на него долго. Потом засмеялась. Смущаясь, почти беззвучно — на выдохе. Он тоже улыбнулся.
— Буду.
Он кивнул и пошёл к столу. Она осталась возле окна. На дальнем склоне темнели дубы. Между ними росли оливы. Теперь она их увидела. Они стояли ниже, на светлой земле, и ветер проходил одновременно через обе рощи: тяжёлые дубовые листья поднимались высоко, а тонкая листва олив отзывалась на тот же ветер быстрым бледным мерцанием.
В небе медленно вращались прозрачные кольца. Крылатые возвращались к долине. Солнце опускалось. Она закрыла глаза. Всего на мгновение. Запах оливы стал сильнее. Она не открывала глаз. Где-то совсем рядом нож коснулся доски. Его голос — уже неизвестно, вслух или нет — произнёс: Только не говори потом, что ты их не полюбила. Она улыбнулась. За закрытыми веками медленно падали дубовые листья.
Она останавливалась. Запах был сухим, тёплым, с тонкой горчинкой. Иногда к нему примешивалось что-то ещё — будто растёртый между пальцами лист, нагретый солнцем камень или соль, оставшаяся на коже после моря. Оливок поблизости не было.Через несколько дней она перестала их искать. Но не перестала о них думать. Мысль была совершенно бессмысленной и потому особенно настойчивой.
Олива. Она повторяла это слово про себя и всякий раз видела дерево. Никогда целиком. То узкие листья в полуденном свете, то переплетение ветвей, то кусок светлой земли под корнями. Иногда ничего не видела, только ощущала во рту терпкую сухость. К концу недели это начало её почти расстраивать. Она решила написать стихотворение.
Так уже бывало: мысль, получившая слова, иногда соглашалась наконец уйти. Она села и написала:
Олива…
Посмотрела. Зачеркнула. Попробовала ещё. Получилось слишком нарядно. Ещё раз — слишком умно. Она перечитала несколько строк, провела поверх них длинную черту и задумалась. За окном осыпался дуб. Не торопясь.
Тяжёлые листья сходили с ветвей по одному, долго держались в воздухе, переворачивались, подхваченные ветром, и ложились на землю кожистой, шуршащей россыпью — винные, охряные, цвета старой меди и подсохшей крови. Временами ветер приносил их запах. Терпкий. Глубокий. В нём чувствовалась кора, прохладная земля под корнями и та особенная древесная горечь, которая остаётся на ладони, если долго держаться за ствол.
Олива и дуб. Странное соседство. Она снова взяла ручку.
Нет. Отложила. Закрыла глаза. Если не получается написать дерево, надо хотя бы увидеть его. Она представила оливу.
Сначала появились листья — узкие, лёгкие, с бледностью вещей, слишком долго державших на себе полуденное солнце. Они поворачивались, и по ним перебегал холодноватый отблеск, словно свет на мгновение утрачивал тепло. Между ветвями открылось небо. Густое, глубокое, с васильковой темнотой в вышине и тончайшей лиловой дымкой там, где расстояние уже нельзя было измерить взглядом. От него почему-то сжалось горло. Так бывает от первых звуков мелодии, продолжение которой приходит раньше памяти. Ниже проступил ствол. Светлая земля. Камни. Дорога. Она уходила между деревьями и поворачивала за склон. Она повела взглядом дальше. За поворотом кто-то стоял.
И тогда совсем близко прозвучало:
— Ты будешь оливки в греческий салат?
Она открыла глаза. В комнату входил мужчина. Она не шевельнулась.
Он посмотрел на неё, ожидая ответа, и прошёл к столу. В ладони у него колебалось ярко-золотое блюдце с оливками. Вернее, ладонь была чуть ниже: блюдце держалось над ней само, едва покачиваясь, и оливки на нём тихо перемещались по кругу, словно продолжали чей-то неслышный вальс. Несколько тёмных, почти чернильных. Несколько зеленоватых, с тёплым матовым отливом. Между ними застрял маленький продолговатый лист.
— Будешь?
Она смотрела на него. Потом на его руку. Потом опять на лицо.
— Что?
— Оливки.
Он улыбнулся. Она слегка нахмурилась. Улыбка мешала. Она почему-то знала, как она продолжится: сейчас чуть дрогнет щека, потом он отведёт глаза. Так и случилось. Она выпрямилась. Мужчина уже отвернулся и что-то делал у стола. Она смотрела на его спину. На шею. На руки. Ей хотелось окликнуть его, но имя никак не приходило. И всё же безымянным он не был. Это было самое странное. Она оглянулась. Комната была просторнее. И светлее. Стены уходили вверх мягкими изгибами, словно их не строили, а вырастили. На одной проступали тонкие прожилки, похожие на рисунок внутри морской раковины. Они едва светились. Она поднялась. Тетради в руках не было. Ручки тоже. За окном продолжался дубовый листопад. Только дубы были не те. Они росли ниже по склону — огромные, раскидистые, с тёмными стволами, в которых помещалось, казалось, несколько человеческих жизней. Ветер медленно проходил сквозь их кроны, и листья поднимались цельными пышными волнами, словно они кружились под беззвучную музыку. Один лист долетел почти до окна.
Повернулся. Задержался в воздухе. И вместо того чтобы упасть, поплыл вверх.
Она подошла ближе. За дубами открывалась долина.
Дальше начиналась вода — или что-то похожее на воду. Она лежала между холмами длинными светящимися полосами и меняла цвет, когда над ней проходили тени. А по воздуху двигались сооружения. Она не сразу поняла, что смотрит именно на них. Одно состояло из трёх тонких колец, медленно вращавшихся одно внутри другого. Между кольцами ничего не было, но внутри этого ничего сидели, а точнее, плыли по воздуху люди.
Другое напоминало вытянутую прозрачную каплю. Оно прошло над верхушками дубов, бесшумно накренилось и исчезло за склоном.
Выше двигалось ещё что-то — почти невидимое, только воздух возле него временами складывался полупрозрачными гребнями.
Она прижала ладонь к стеклу. Стекла не оказалось. Пальцы вошли в тёплый воздух. Она отдёрнула руку. Потом осторожно протянула снова. Ветер коснулся запястья и побежал выше, огибая руку. Пахло дубом. И оливой. Она подняла глаза. Солнце было низким. По его краю тлела тонкая сиреневая кайма, а ближе к середине свет становился плотным, медовым, почти вещественным. Перед ним мелькнула тёмная точка. Птица. Она следила за ней, пока точка не приблизилась. Тогда у птицы появились руки. Она моргнула. Существо раскрыло крылья. Они были длиннее тела и на повороте становились почти прозрачными. Оно скользнуло вниз, к долине, сложило крылья, упало на несколько десятков метров и снова распахнуло их. Следом летело второе Потом ещё трое Над дубами поднялся ветер. И листья взвились им навстречу.
На несколько мгновений всё смешалось: крылья, медные листья, прозрачные машины, густой солнечный свет. Один из летящих прошёл совсем близко.
На его плече лежал дубовый лист.
Она смотрела ему вслед, пока он не исчез за деревьями.
— Здесь осень? — спросила она.
Тишина. Она обернулась. Мужчина стоял в нескольких шагах. В руках у него уже ничего не было.
— Здесь тоже осень? — повторила она.
Он чуть улыбнулся.
— А где же ей ещё быть?
Она посмотрела на него внимательнее. Что-то светлое продолжалось за его плечом. Сначала она приняла это за отсвет. Потом он сделал шаг. Светлое двинулось вместе с ним. Она прищурилась. Из-за его спины выходило крыло.
Большое. Сложенное так естественно, что прежде она каким-то образом не замечала его. Длинные перья лежали одно на другом; по самым тонким краям проходил перламутровый отсвет. Она перевела взгляд на другое плечо. Там было второе. Мужчина проследил за её взглядом.
— Что?
Она указала глазами ему за спину. Он слегка повернулся, словно пытаясь понять, на что она смотрит.
— Это…
Она замолчала. По щеке вдруг прошла слеза. Она даже не сразу её почувствовала. Он ждал.
— Ничего.
Он подошёл ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного воздуха. От него пахло дубом. Не листьями — древесиной. Тёплой корой, сухой сердцевиной, чем-то тёмным и терпким. И сквозь этот запах проходила олива. Та самая. Она подняла глаза. Его лицо находилось так близко, что стало невозможно рассматривать его целиком. Только глаза. Изгиб щеки. Тень возле губ. Она чуть отступила. Он едва заметно подался следом. Не касаясь. Она снова посмотрела ему в глаза.
— Я…
И остановилась. Что именно она собиралась спросить? Кто ты? Где я? Почему я тебя знаю?
Ни один вопрос не подходил. Он смотрел на неё спокойно. И вдруг она услышала: Ты совсем позабыла. Она вздрогнула. Его губы не двигались. Она быстро взглянула на них. Потом снова в глаза.— Что?
Как разговаривать по-настоящему. Она молчала. За окном шуршали дубы. Один из прозрачных аппаратов медленно прошёл над долиной, и на несколько мгновений свет в комнате изменился. Она не отводила глаз от мужчины.
— Ты это сейчас сказал?
Он чуть склонил голову. Что именно? Она отступила ещё на полшага. Он улыбнулся. И от этой улыбки её охватило почти возмущение — такое близкое, домашнее, необъяснимое, словно он опять делал что-то, что уже тысячу раз её по-детски обижало. Она хотела сказать ему об этом. Не нашла слов. Он протянул руку. Она посмотрела на неё. На длинные пальцы. На тонкую линию ладони. Потом вложила свою. Совсем ненадолго. Его пальцы сомкнулись. Она сразу высвободила руку. Слишком быстро. Он ничего не сказал. Только посмотрел на неё чуть насмешливо. Она отвернулась к окну. Щёки горели. Над дубами снова летели крылатые. Один нёс что-то в руках. Другой шёл выше, почти касаясь сиреневого края солнца. Между ними поднимались листья. Мужчина оказался рядом. Его крыло слегка задело её плечо. Она не шевельнулась. Край пера скользнул по вороту платья и едва коснулся ключицы. Он тоже остановился. Несколько секунд никто не двигался. Потом крыло очень медленно сместилось в сторону. Она посмотрела на него. Он смотрел в окно. Как будто ничего не произошло.
— Так что? — спросил он.
— Что?
Теперь он повернулся. И снова, не разомкнув губ:
Ты будешь оливки в греческий салат?
Она смотрела на него долго. Потом засмеялась. Смущаясь, почти беззвучно — на выдохе. Он тоже улыбнулся.
— Буду.
Он кивнул и пошёл к столу. Она осталась возле окна. На дальнем склоне темнели дубы. Между ними росли оливы. Теперь она их увидела. Они стояли ниже, на светлой земле, и ветер проходил одновременно через обе рощи: тяжёлые дубовые листья поднимались высоко, а тонкая листва олив отзывалась на тот же ветер быстрым бледным мерцанием.
В небе медленно вращались прозрачные кольца. Крылатые возвращались к долине. Солнце опускалось. Она закрыла глаза. Всего на мгновение. Запах оливы стал сильнее. Она не открывала глаз. Где-то совсем рядом нож коснулся доски. Его голос — уже неизвестно, вслух или нет — произнёс: Только не говори потом, что ты их не полюбила. Она улыбнулась. За закрытыми веками медленно падали дубовые листья.
