Птица с человеческим сердцем
В одном королевстве, где осенью яблони стояли красные до самых крыш, а зимой снег ложился на дворцовые башни так ровно, словно кто-нибудь каждую ночь поправлял его серебряной лопаточкой, жила молодая принцесса. Звали её Элиана. Она была единственной дочерью короля и потому с самого рождения имела множество вещей, совершенно ненужных младенцу: семь шёлковых одеялец, золотую погремушку, башмачки с жемчужными застёжками и небольшое герцогство на юге страны.
Зато того, что действительно было ей нужно, — возможности бегать босиком по траве, лазать на старую грушу и самой выбирать, когда возвращаться домой, — у неё почти не было. Принцесс вообще часто растят так, словно они не люди, а особенно хрупкие чашки.
Элиана выросла красивой, но красота её была какая-то беспокойная. Волосы никак не желали лежать так, как их укладывали придворные женщины. На щеках от ветра появлялся румянец. Когда она смеялась, смеялась слишком громко. Когда сердилась — бледнела и говорила правду. А если видела раненое животное, забывала и про платье, и про перчатки, и про то, что принцессе полагается ждать слугу.
Однажды она принесла во дворец ворону с перебитым крылом.
— Ваше высочество, — сказал главный камергер, увидев чёрные перья на белой подушке, — это совершенно неподходящая птица.
— Для чего?
Камергер задумался.
— Для дворца.
— А для жизни?
На этот вопрос у него ответа не нашлось.
Ворона прожила у Элианы до весны. А весной случилось несчастье. В ту ночь над королевством шла гроза. Ветер бился о ставни, словно хотел войти и сказать что-то важное. Дождь стекал по мордам каменных львов у ворот, в саду ломались молодые ветки, с яблонь летел ещё не успевший облететь цвет, а над дальней башней молния дважды ударила в одно и то же место. Элиана проснулась оттого, что услышала птицу. Она звала её. Не человеческим голосом — нет. Просто иногда бывает такой крик, после которого почему-то совершенно ясно, что зовут именно тебя. Принцесса накинула плащ и выбежала в сад. Трава хлестала её по босым ногам. Мокрые ветви цеплялись за волосы. У старого пруда вода кипела под дождём, и длинные листья ивы почти лежали на её поверхности. Под ивой Элиана увидела большую белую птицу. Таких птиц она прежде не встречала. Она была похожа немного на лебедя, немного на цаплю, а немного — ни на что известное. На груди её перья отливали серебром, длинные крылья были испачканы землёй, а в одном из них застряла сломанная ветка. Элиана опустилась перед ней на колени.
— Тише, — сказала она.
— Я не сделаю тебе больно.
Птица подняла голову. Элиана коснулась мокрых перьев. И в ту же секунду сад стал белым. Молния ударила где-то совсем близко. На одно короткое мгновение Элиана увидела в птичьих глазах человеческое лицо. Не отражение. Лицо. А потом мир исчез. Утром садовник нашёл возле пруда принцессин плащ, один башмачок и большую незнакомую птицу. Она сидела под ивой и смотрела на него светлыми серо-голубыми глазами.
— Кыш! — сказал садовник. Птица не улетела.
— Ну чего уставилась? Она открыла клюв.
Ей хотелось сказать: «Позовите моего отца». Из горла вырвался длинный хриплый крик. Садовник замахал шапкой. Элиана бросилась к пруду. В воде, ещё мутной после ночного ливня, качалось отражение. Длинная шея. Белые с серебром перья. Тонкий тёмный клюв. И глаза. Глаза оставались её. Она подняла одно крыло. Другое. Переступила тонкими чёрными лапами. «Я птица». От этой мысли ей стало так страшно, что она попятилась от воды. Но почти сразу вслед за ней пришла другая: «Нет. Я — Элиана». И с этой второй мысли началась её настоящая беда.
Каждое утро она прилетала к отцовскому окну. Король за несколько дней постарел так, как другие стареют за несколько лет. Он почти не спал, сам ездил с людьми по окрестным лесам, велел обыскать колодцы, овраги, мельницы, заброшенные дома и все дороги до самой границы. Иногда Элиана видела, как он сидит за столом, положив голову на руки. Тогда она стучала сильнее. Однажды он услышал. Подошёл к окну. Между ними осталось только стекло. Элиана замерла. Вот сейчас. Глаза. Он увидит глаза. Король долго смотрел на неё. Потом открыл створку. Элиана рванулась вперёд.
— Ты опять здесь, — тихо сказал он. Она остановилась. Король смотрел куда-то сквозь неё.
— Она любила птиц.
Он взял блюдце, насыпал хлебных крошек и поставил на подоконник.
— Ешь.
Элиана не притронулась к ним. Отец отвернулся. Тогда она закричала. Так страшно, что он снова повернулся. Но за окном кричала только большая белая птица. На следующее утро Элиана всё-таки съела хлеб. Гордость гордостью, а голод оказался убедительнее. Через неделю она перестала прилетать. Почти год она странствовала. Она летела над городами, где крыши теснились одна к другой, как раскрытые книги; над болотами, в которых вечернее небо лежало вторым небом; над полями, где осенью жгли солому и сизый дым тянулся до самого горизонта. Люди замечали её. Только её — нет. Один учёный поймал Элиану сетью и три дня измерял клюв, крыло, хвост и расстояние между когтями. Он исписал двенадцать страниц мелким почерком. В глаза ей не посмотрел ни разу. На четвёртый день Элиана расклевала чернильницу и улетела. Один богатый господин увидел её у озера и немедленно решил, что такой птицы не должно быть больше ни у кого. Он заказал клетку из позолоченной проволоки с яшмовой чашечкой для воды. Элиана не дождалась окончания работы. Молодой князь кормил её виноградом с ладони.
— Какая красавица, — говорил он.
Элиана съедала виноград. Слово было приятное. Но совершенно бесполезное. К концу осени ей стало казаться, что прежняя Элиана существовала только в её памяти. А потом пришла зима. Ещё вечером моросил дождь. Ночью ветер повернул. К утру мир исчез под снегом. Он засыпал дороги, заровнял канавы, лёг на еловые лапы тяжёлыми белыми пластами. Лес сделался безмолвным и огромным, словно старое королевство, заколдованное прежде, чем люди успели придумать ему название. Элиана летела против ветра. На перьях намерзал лёд. Концов крыльев она уже не чувствовала. Земля то возникала под ней, то пропадала в белой круговерти. Потом мелькнула тёмная крыша. Тонкая струйка дыма. Поленница. Элиана попыталась снизиться. И упала.
Утром Маттиас вышел за дровами и едва не наступил на неё возле крыльца.
— Вот ещё, — сказал он. Птица не шевельнулась.
— Только тебя мне и не хватало.
Он поставил корзину. Наклонился. Под тонким веком что-то дрогнуло.
— Ну, значит, ещё не всё.
Руки у Маттиаса были большие, шершавые, в мелких порезах. Пахли сосновой смолой, дымом и свежей стружкой. Элиана почувствовала их сквозь забытьё. Попыталась клюнуть. Не получилось.
— Если выживешь, тогда и будешь драться.
Он поднял её вместе с охапкой берёзовых поленьев и унёс в дом. Так принцесса Элиана впервые вошла туда, где ей предстояло прожить три года. Не через ворота. Не под звуки труб. Не по ковровой дорожке. А в колыбели рук плотника.
Дом Маттиаса стоял там, где деревенская дорога, утомившись петлять между полями и горами, ныряла под ели и становилась лесной тропой. Весной к крыльцу подступала талая вода. Летом в окна тянуло донником. Осенью ветер приносил откуда-то красные кленовые листья, хотя клёнов поблизости не росло. Маттиас собирал их и складывал между страницами старой книги. Он вообще не любил выбрасывать то, в чём ещё оставалась хоть какая-нибудь красота. Из кривого корня у него выходила ручка для сундука, из расколотой яблони — две детские ложки, а из доски, которую сосед уже определил в печь, — оконная рама с птицами по углам. В сарае годами лежали обрубки липы, вяза, груши и можжевельника, назначение которых было известно, вероятно, только им самим. В доме пахло деревом. Свежая сосновая стружка пахла лесным солнцем. Дубовые доски — терпко и сухо. От груши шёл слабый сладковатый дух, словно дерево всё ещё помнило плоды, которые когда-то висели на его ветвях. Маттиас делал столы, двери, колыбели, сундуки, кровати и гробы.
— Всё, что человеку требуется от дерева между рождением и смертью, — однажды сказал он Элиане. К тому времени он уже разговаривал с ней постоянно.
— Сегодня привезут дуб.
— Кр-р-а.
— Согласен. Слишком сырой.
Или:
— Мельник опять хочет стол за три дня.
— Кр-р-а!
— Вот именно. Совести нет.
К весне Элиана заняла место у окна. Маттиас положил туда старую шерстяную ткань, хотя всем говорил, что птицам совершенно безразлично, на чём сидеть. Когда снег сошёл, он распахнул дверь.
— Ну. Лети.
Элиана вышла. Над лесом стояло огромное мартовское небо. По дороге бежали ручьи, с крыши падали тяжёлые капли, возле стены чернела первая земля. Она расправила крылья. Взлетела. Сделала круг над домом. Потом второй. Поднялась выше елей. Отсюда крыша Маттиаса была маленькой, дым из трубы — тонким, сам плотник возле поленницы — совсем крошечным. Перед ней лежал весь мир. Элиана опустилась обратно на крыльцо. Маттиас посмотрел на неё.
— Забыла что-нибудь?
Она прошла мимо него в дом. Он закрыл дверь. Первый год прошёл быстро. Второй — медленнее. А на третий Элиана уже знала, где весной первой сходит вода, в какой день раскрываются лесные фиалки и откуда обычно приходит августовская гроза.
Она знала Маттиаса по шагам. Когда он сердился, рубанок ходил по доске длинно и ровно. Когда задумывался, стружка обрывалась посередине. Когда был весел, насвистывал одну мелодию, всякий раз забывая её конец и сочиняя новый. Элиана встречала его вечером. Будила утром. Таскала деревянные клинышки. Однажды стащила половину пирога и до заката просидела на крыше. Маттиас три дня делал вид, что обижен. А однажды зимой он принёс из сарая кусок дикой груши. Долго вертел его возле лампы. Потом взял нож. Сначала из дерева появилась птица. Спина. Длинная шея. Сложенные крылья. Но дальше дерево словно перестало его слушаться. Изгиб крыла почему-то напоминал плечо. Шея получалась слишком нежной, почти девичьей. В наклоне головы возникла тихая человеческая задумчивость. Маттиас срезал лишнее. Переделал. Птица опять становилась женщиной. Он сердито отложил нож. Элиана спрыгнула на стол. На верстаке сидело существо с птичьей головой, крыльями, перьями. Ничего человеческого. И всё-таки — женщина. Элиана смотрела долго. Три года вода показывала ей птицу. Стекло показывало птицу. Начищенный медный чайник показывал смешную кривую птицу. А дерево, у которого вовсе не было глаз, впервые показало ей её саму. Она коснулась фигурки клювом. Маттиас взял её в ладонь.
— Хотел тебя сделать.
Повернул к свету.
— А ты всё человеком получаешься.
Элиана не спала до утра, изливаясь птичьими слезами. Следующей весной под крышей сарая вывелись голуби. Один птенец выпал из гнезда раньше времени. Он был некрасив: серый пух торчал клочьями, клюв казался слишком большим, а крылья ещё не понимали, для чего существуют. Элиана нашла его в траве. Стала приносить ему хлебные крошки. Маттиас заметил.
— Ребёнка завела?
Она щёлкнула клювом. Голубёнок рос. К июню уже вспархивал на поленницу, потом на изгородь, но всякий раз пугался собственной высоты.
В то утро небо было ясное. Тени яблоневых ветвей лежали на траве синими кружевами. Маттиас работал у открытой двери. Элиана дремала под грушей. Голубёнок копался возле колодца. И вдруг сад умолк. Сразу. Замолчали воробьи. Смолкла малиновка. По траве скользнула тень. Элиана подняла голову. Ястреб уже падал. Голубёнок ничего не видел. Элиана сорвалась с места. Белое ударило в серое. Ястреб взмыл, развернулся и пришёл снова. Элиана закрыла голубя собой. Когти полоснули по крылу. На траву посыпались белые перья, окрашенные тёплой пунцовой кровью. Маттиас выбежал на крик. Элиана стояла возле колодца. Одно крыло волочилось по земле. Кровь стекала из-под него по белому оперению груди. Под ней дрожал маленький голубь. Ястреб сделал ещё круг. Маттиас схватил длинную ореховую жердь. Хищник поднялся выше и ушёл за лес. Маттиас бросил жердь. Подошёл. Элиана расправила здоровое крыло над голубёнком.
— Всё, — сказал Маттиас. — Улетел.
Она не шевельнулась.
— Улетел, слышишь?
Только тогда крыло опустилось. Показалась маленькая серая голова. Маттиас сел прямо в траву. Посмотрел на кровь. На голубя. На белую птицу.
— Что же ты за птица такая…
Элиана повернулась к нему. Он протянул руку. Не коснулся.
— У тебя ведь сердце человеческое.
Она замерла. Маттиас смотрел ей прямо в глаза.
— Чище, пожалуй, чем у нас.
Элиана закрыла глаза. Сейчас. Она ждала. Света. Боли. Грома среди ясного неба. Ждала, что крылья станут руками. Открыла глаза. На траве лежало багряно-белое перо. Клюв оставался клювом. Маттиас уже поднимал её с земли.
Она ждала вечером. Ночью. При первой звезде. На рассвете. Ничего. Крыло заживало долго. Яблоня успела отцвести. Белые лепестки лежали в траве, словно запоздалый снег, потом побурели и исчезли. На ветках появились маленькие твёрдые яблоки. Голубёнок научился летать. Элиана — снова тоже. Только теперь она почти не садилась рядом с Маттиасом. Перестала воровать клинышки. Не встречала его у двери. Часами смотрела в окно. Иногда подходила к деревянной птице. Смотрела. И отворачивалась. Дерево по-прежнему видело в ней женщину. Мир — нет. Маттиас стал чаще оставлять дверь мастерской открытой. Ничего не спрашивал. Однажды августовской ночью ветер впервые запах осенью — водой, дальней землёй и той едва различимой горечью листьев, которые ещё зелены, но уже знают, что скоро упадут. Элиана не спала. За стеной ровно дышал Маттиас. Она подошла к его кровати. Долго смотрела. Вынула из крыла одно белое перо. Положила рядом с его рукой. И вышла.
Маттиас проснулся от тишины. Не той обычной тишины, в которой потрескивает дом и возится под крышей мышь. В доме кого-то не было, и он словно опустел. Он открыл глаза. Увидел перо.
— Нет.
Выбежал босиком. Элиана уже была над полем.
— Стой!
Она услышала. Сделала круг. Маттиас шагнул с крыльца. На мгновение ему показалось, что она возвращается. Но птица поднялась выше.
— Стой!
Он побежал. По мокрой траве. Мимо колодца. Мимо изгороди. Белая птица уходила к лесу. Он бежал, пока мог её видеть. Потом между ними поднялись ели. Маттиас остановился. Ещё долго смотрел в пустое небо.
Осенью он сделал три двери, две колыбели и большой дубовый стол для мельника. По утрам всё ещё отрезал две дольки яблока. Одну съедал. Другая оставалась на краю стола. К вечеру темнела. Он выбрасывал её. Утром резал новую.
Элиана летела весь день. Потом ночь. К рассвету лес под ней поредел. Земля оборвалась. За нею лежало море. Такого пространства Элиана ещё не видела даже с высоты. Вода уходила до самого края света. Она опустилась на берег. Крылья дрожали.Элиана вошла в прибой. Волна накрыла лапы. Отступила. Она сделала ещё шаг. И вдруг увидела на мокром песке след. Не птичий. Человеческий. Элиана замерла. Следующая волна пришла выше. Она подняла крылья. Но поднялись руки. Настоящие. Пять пальцев. На них дрожала морская вода. Элиана посмотрела вниз. Белые перья ещё покрывали плечи. Следующая волна смыла их. Она коснулась лица. Щёк. Губ. Шеи. Волос. Каштановые пряди спутались от ветра. Между ними белели перья. Не седина. Тонкие, мягкие, они росли среди волос, завивались у висков и падали на плечи, словно несколько кудрей были сделаны не из волос, а из птичьего света. Элиана потянула одно. Ойкнула. Перо не выпало. Тогда она засмеялась.
Море бросало волны к её босым ногам. Она смеялась всё громче. Потом заплакала. Потом снова засмеялась.
Почему превращение случилось именно здесь — море не объяснило. Оно вообще ничего не объясняло. Только приходило. И уходило. Приходило. И уходило.
К Маттиасу она вернулась осенью. Лес уже поредел. На дорогах пахло мокрой листвой. По утрам над полями лежал туман, а рябина у деревенского колодца была красной от сочных ягод. Маттиас строгал дверь. Услышал шаги. Не обернулся.
— Если за столом — через неделю.
— А если за птицей?
Рубанок остановился. Маттиас поднял голову. В дверях стояла молодая женщина. На ней был дорожный плащ. Волосы растрепал ветер. Среди каштановых кудрей белели длинные мягкие перья. Маттиас побледнел. Элиана посмотрела на полку. Деревянная птица стояла там. Он проследил за её взглядом.
— Я тебя неправильно сделал, — сказал Маттиас.
Элиана подошла. Провела пальцем по деревянному крылу.
— Нет.
Она улыбнулась.
— В первый раз правильно.
Он смотрел. Долго. Потом поднялся. Медленно, словно боялся, что резкое движение спугнёт её.
— Ты вернулась.
— Вернулась.
Маттиас сделал шаг. Остановился. Поднял руку.
— Можно?
Элиана подошла сама. Прижалась щекой к его ладони. Пальцы коснулись белого пера у виска.
— Настоящее.
— А каким ему ещё быть?
Маттиас посмотрел на деревянную фигурку.
— Деревянным.
Элиана рассмеялась. Он узнал этот смех. И тогда обнял её. Неловко.Несколько лет он привык обнимать птицу совсем иначе. Элиана уткнулась лицом ему в грудь. Дым Смола. Дерево. Она закрыла глаза.
Семь дней она ничего не рассказывала. Первый день она почти не отходила от окна.
Несколько раз забывалась и пыталась устроиться на подоконнике так, как сидела прежде, — поджав ноги и повернув голову к плечу. Потом замечала собственные колени, ступни, пальцы и долго их рассматривала. Говорить она могла. На второй Маттиас принёс ей из деревни платье. Коричневое. Элиана развернула его.
— Почему коричневое?
— Хороший цвет.
— Для забора.
— Заборы тоже бывают красивые.
— Маттиас.
Он кашлянул.
— Было ещё зелёное.
— И?
— Это лучше.
Элиана решила больше не спрашивать.
На третий день она попыталась перепрыгнуть канаву. По старой памяти раскинула руки. Крылья не появились. Она упала в траву. Маттиас смеялся так, что пришлось сесть на землю. Элиана бросила в него мхом.
На четвёртый день он отобрал у неё рубанок.
— Почему?
— Хочу дожить до зимы.
— Я умею вышивать золотом.
— Именно поэтому.
На пятый день она услышала, как воробьи ссорятся на крыше. Не словами. Но совершенно ясно.
— Тот толстый украл у маленького соломинку, — сказала она.
Маттиас посмотрел наверх. Маленький воробей в эту секунду налетел на толстого. Маттиас снял шапку. Потом зачем-то снова надел.
— Хорошо.
На шестой день на изгородь сел взрослый сизый голубь. Элиана подошла. Он посмотрел на неё чёрным круглым глазом. И улетел. Она проводила его взглядом.
На седьмой день сказала:
— Я принцесса.
Маттиас забивал деревянный шип в ножку стола. Молоток остановился.
— Конечно.
— Не таким голосом.
Он посмотрел на неё. Она назвала королевство. Маттиас медленно опустил молоток.
— Тот король?
— Тот.
— У которого несколько лет назад пропала дочь?
— Да.
Он сел.
— Так.
— Что «так»?
— Вспоминаю, сколько раз называл королевскую дочь прожорливой курицей.
Элиана закрыла лицо руками. Рассмеялась. А потом, серьёзно нахмурившись, сказала:
— Отец считает меня мёртвой.
В мастерской стало тихо. Через два дня они отправились во дворец. Пешком. Дорога шла средь гор между полями, потом через буковый лес, потом вдоль реки. Элиана всё время смотрела вверх. Человеческий мир сделался удивительно низким. Когда-то деревья были высокими. Теперь она знала их вершины.
Когда-то река разделяла берега. Теперь она знала, что сверху она сама похожа на длинную серебряную дорогу. Когда-то горы казались стеной. Теперь Элиана знала, что за стеной всегда что-нибудь есть. Маттиас заметил её взгляд.
— Скучаешь?
Она хотела сказать «нет».
— Да.
Маттиас кивнул. И пошёл вперёд. На исходе второго дня над деревьями появились дворцовые башни. Те же зубцы. Тот же флаг. Та же западная башня. Над стеной виднелась старая груша. Элиана остановилась. Маттиас прошёл несколько шагов и вернулся.
— Что?
Она смотрела на окна.
— А если он опять меня не узнает?
Маттиас не сказал, что узнает.
— Тогда это будет его ошибка.
Он немного помолчал.
— Не твоя.
Они пошли дальше. У ворот Элиану не пропустили. Стражник посмотрел на коричневое платье. На Маттиаса. Снова на платье.
— Я принцесса Элиана.
— Конечно.
Элиана прищурилась.
— Не говори «конечно» таким голосом.
— Каким?
— Таким же, как он.
Она показала на Маттиаса.
— Я вообще молчу, — сказал плотник.
Через час пришёл главный камергер. Он постарел, располнел и по-прежнему выглядел так, словно даже дождь обязан заранее спрашивать у него разрешения падать на дворцовую крышу.
— Молодая женщина, подобные шутки…
— Вы сказали, что ворона — неподходящая птица.
Камергер замолчал.
— Я спросила: «Для чего?»
Он побледнел.
— Вы ответили: «Для дворца».
Губы у него задрожали.
— А потом я спросила: «А для жизни?»
Камергер опустился на колени. Король уже не бегал. Элиану провели в его комнату.
К тому самому окну. На подоконнике стояло блюдце. А в руках короля покоилось второе. В нём лежали хлебные крошки. Элиана остановилась Отец поднял голову. Посмотрел на неё. На лицо. На каштановые волосы. На белые перья среди них. Блюдце выпало из его рук.
— Ты опять здесь, — прошептал он.
Элиана заплакала. Король подошёл. Коснулся её щеки. Белого пера.
— Это была ты?
— Да.
Он посмотрел на окно.
— Я смотрел тебе в глаза.
Элиана кивнула.
— И не увидел.
За стеклом во дворе стоял Маттиас. В своей старой куртке среди шёлка, гербов, плюмажей и начищенных лат он выглядел почти так же неуместно, как когда-то ворона на белой дворцовой подушке. Элиана улыбнулась сквозь слёзы.
— Иногда на это нужно несколько лет.
Вечером устроили пир. Маттиаса посадили между казначеем и смотрителем королевских конюшен. Он сидел так прямо и несчастно, что Элиана едва удерживалась от смеха. Через весь стол он поймал её взгляд. Покосился на дверь. Элиана чуть не рассмеялась вслух. Через несколько минут они уже встретились в саду. Над старым прудом поднимался туман. Ива стала огромной. Элиана подошла к тому месту, где когда-то лежала белая птица. Маттиас поднял с земли веточку. Бросил в воду. Круги пошли к берегам. Элиана смотрела на них.
— Почему тогда ничего не произошло?
— Когда?
— Когда ты сказал про сердце.
Маттиас пожал плечами.
— Не знаю.
— А я ждала.
— Знаю.
— Откуда?
— Ты три дня смотрела на собственные лапы.
Элиана невольно улыбнулась. Над водой прошла белая ночная птица. Её брюхо на мгновение поймало луну. Маттиас смотрел ей вслед.
— Может, некоторые двери открываются не тогда, когда их находят.
— А когда?
— Откуда мне знать? Я всего лишь плотник.
Элиана засмеялась. Больше они об этом не говорили.
Утром король объявил, что теперь всё снова будет как прежде. Но прежнего уже нигде не было. Ни в Элиане. Ни в короле. Ни даже в старом саду. Принцесса не могла долго сидеть в закрытых комнатах. Тяжёлые украшения раздражали белые перья у висков. Она открывала окна даже в холод. А однажды велела снять решётки со всего западного крыла.
Камергер пришёл в ужас.
— Зачем?
— Чтобы окна были окнами.
— Они и так окна.
Элиана посмотрела на железные прутья.
— Нет. Это стены, которым позволили немного смотреть наружу.
Камергер закрыл глаза. Маттиас собирался домой. У ворот стояла телега. На ней лежала деревянная птица.
— Ты уходишь?
— Работа ждёт.
— Здесь тоже есть дерево.
Маттиас посмотрел на дворцовые окна.
— Я заметил.
— Останься.
Он молчал.
— Ты можешь работать здесь.
— Могу.
— Тогда?
Маттиас снял с телеги фигурку. Подержал. Потом протянул Элиане.
— Здесь я буду человеком, который остался при принцессе.
— А ты кто?
— Плотник.
Она хотела что-то сказать. Не сказала. Взяла деревянную птицу. Маттиас сел на телегу. Колёса тронулись. У поворота он оглянулся. Элиана подняла руку. Он ответил. Телега исчезла за деревьями. Через неделю принцесса снова покинула дворец. На этот раз никто не искал её в колодцах. На столе короля лежала записка:
«Я не пропала. Я знаю дорогу домой. Просто теперь у меня их два».
Маттиас услышал стук под вечер. Он как раз подметал стружку.
— Открыто!
— Очень предусмотрительно.
Метла остановилась. Элиана вошла. На ней было простое дорожное платье. Под мышкой — деревянная птица. Маттиас посмотрел на неё.
— Ты опять здесь.
— Опять.
Она поставила фигурку на прежнее место. Из волос выпало маленькое белое перо. Покружилось. Легло на верстак. Маттиас поднял его.
— Ты надолго?
Элиана подошла к окну. За ним темнел лес. На изгородь сел дикий голубь. Где-то далеко перекликались вечерние птицы. Она слушала. Потом обернулась.
— Не знаю.
Маттиас кивнул.
— Хорошо.
И поставил возле окна вторую чашку.
Зима в тот год пришла поздно. Сначала долго шли дожди. Потом однажды ночью вода в бочке покрылась льдом, а утром на старой груше лежал первый снег. Маттиас проснулся рано. Возле окна было пусто. Он сел на кровати. Прислушался. Из кухни донёсся грохот. Потом голос Элианы:
— Я ничего не разбила!
Маттиас лёг обратно.
— Значит, разбила.
— Только одну чашку!
Он улыбнулся. На полке над верстаком стояла деревянная птица. В утреннем свете она по-прежнему казалась больше женщиной, чем птицей. А по дому ходила женщина, в чьих каштановых волосах белели перья. Иногда она по привычке поднимала лицо к небу. Иногда среди ночи ей снилось, что руки снова стали крыльями. Иногда весной она уходила одна в лес и возвращалась только к вечеру — с мокрыми волосами, травой на платье и каким-нибудь раненым существом в ладонях. Маттиас, завидев её из окна, молча отворял дверь пошире. И вскоре на белой подушке у печи из-под одеяла опять виднелись то чёрное воронье крыло, то рыжий лисёнок, то дрожащая лесная птица.
Элиана устраивалась рядом на полу, а Маттиас приносил воду, старое полотно и маленькую миску.
— Подходящее? — спрашивала иногда Элиана, улыбаясь.
— Для жизни? — отвечал Маттиас. — Вполне.
А старая деревянная птица прожила у них дольше обоих.
Говорят, много лет спустя её нашли дети на верхней полке мастерской. Они долго спорили, кого вырезал старый мастер.
Один говорил:
— Птицу.
Другой:
— Принцессу.
Третий долго молчал, поворачивая фигурку к окну. А потом сказал:
— Не знаю. Здесь и то и другое.
И, пожалуй, он оказался ближе всех.
Потому что некоторые превращения заканчиваются совсем не тогда, когда исчезают крылья.И некоторые сердца приходится разглядывать долго. Иногда — несколько лет.
А потом бывает достаточно одного мгновения, чтобы наконец увидеть их целиком: маленький серый голубь лежит в траве, над ним падает тень — и кто-то, забыв о собственных крыльях, закрывает его собой.
