Сказка о девочке по имени Эву, которая умела замечать то, чего еще не случилось
Будущее не приходит само.
Оно стоит у порога и ждёт,
пока кто-нибудь его заметит.
— из записей Бюро утра, вчера и прочих недоразумений
В городе, где жила Эву, у каждого человека было ровно двадцать четыре часа в сутки. Это считалось справедливым. У булочника было двадцать четыре часа, чтобы испечь хлеб, поругаться с женой, помириться с женой, снова поругаться, съесть краешек чужого пирога и назвать это проверкой качества. У короля — двадцать четыре часа, чтобы управлять государством, принимать послов и делать вид, будто он понимает, что происходит в государстве. Даже у городских часов было двадцать четыре часа, хотя они регулярно утверждали, что работают сверхурочно, и требовали повышения жалованья. И только у Эву имелось одно лишнее мгновение. Оно появлялось каждое утро, сразу после пробуждения, и длилось столько, сколько нужно, чтобы заметить нечто, чего остальные ещё не успели увидеть. Например, что чашка вот-вот упадёт, хотя никто её не трогал. Или что кошка сейчас скажет что-то чрезвычайно загадочное, хотя до сих пор только мурлыкала. Или что за дверью стоит гость, который ещё не решил, приходить ли ему. Последнее случалось особенно часто.
— Эву, — говорила мама, заглядывая в комнату, — ты опять разговариваешь с пустым коридором?
— Он первый начал.
— Коридор не умеет разговаривать.
— Тогда почему он каждый раз замолкает, когда ты входишь?
Мама вздыхала. Она была женщиной разумной, занималась переплётным делом, умела отличать хорошую бумагу от плохой на ощупь и считала, что мир в целом устроен сносно, если не задавать ему слишком много вопросов до завтрака.
Эву же вопросы задавала в любое время суток. Она интересовалась, куда исчезают запахи после того, как выветриваются. Почему некоторые люди, прежде чем солгать, смотрят на собственные ботинки. Почему взрослые, которым вечно некогда, всегда находят время объяснить, как им некогда. И отчего у старого трамвая номер семь иногда появляется девятая дверь, которая исчезает, как только водитель замечает, что на неё смотрят.
На последний вопрос водитель однажды ответил:
— Это не дверь. Это служебное помещение.
— Для кого?
— Для службы.
— Какой службы?
Водитель посмотрел на неё с уважением, смешанным с тревогой.
— Вот видишь, — сказал он. — Поэтому я и не люблю детей.
С тех пор Эву ездила на трамвае бесплатно. Водитель уверял, что мечтает однажды высадить её на какой-нибудь очень далёкой остановке, где она заблудится и перестанет спрашивать. Но каждое утро он задерживал отправление ровно настолько, чтобы она успела вскочить на подножку. А в редкие дни, когда она не приходила, он весь маршрут поглядывал в зеркало на пустое место и сам себе не признавался зачем.
Возвращалась она не из любви к трамваям. Эву вообще была удивительно настойчивой, особенно в тех случаях, когда совершенно не понимала, что делает.
Ей было двенадцать лет, три месяца и четыре дня. Волосы у неё имели цвет гречишного мёда, если мёд долго держать в тени, а глаза — тот оттенок серого, который бывает у неба за несколько минут до того, как оно примет важное решение. На левом колене красовался шрам от встречи с лестницей, которая, как выяснилось, не любила, когда по ней бегают. В правом кармане почти всегда лежал камешек. Эву меняла их каждую неделю, но не могла объяснить зачем.
Она говорила, что камни помогают ей не забывать дорогу.
— Какую дорогу? — спрашивала мама.
— Ту, по которой я ещё не ходила.
Мама в таких случаях обычно бралась за работу. Не потому, что не любила дочь. Просто некоторые разговоры напоминали ей попытку связать шарф из мыльных пузырей: занятие красивое, но к вечеру ты остаёшься без шарфа, без пузырей и с мокрыми рукавами.
В то утро лишнее мгновение началось с запаха. Эву проснулась раньше будильника, а будильник, как всегда, опоздал на семь минут. За окном висел туман. Он заполнял улицу до самых крыш, цеплялся за балконы и стекал по водосточным трубам, словно город медленно растворялся в чашке молока. Девочка вдохнула. Пахло сухой травой, тёплой глиной и далёким морем. Моря в городе не было. Ближайшее находилось за четырьмя горами, двумя железнодорожными станциями и одним крайне неприятным тоннелем, где поезд гудел так виновато, словно извинялся перед горой за беспокойство. Эву села на кровать. Запах исчез. Она вдохнула снова. Ничего.
— Странно, — сказала девочка.
— Не особенно, — ответила комната.
Эву медленно повернула голову. На подоконнике сидел маленький жёлтый жук. У него были тонкие ножки, прозрачные крылья и выражение лица, какое бывает у профессоров, обнаруживших, что студенты опять списали друг у друга.
— Ты разговариваешь? — спросила Эву.
— Я предпочитаю слово «высказываюсь».
— Но ты жук.
— А ты девочка. И что из этого следует?
Эву подумала.
— Ничего.
— Превосходно. Ты обучаема.
Жук поправил усики.
— Меня прислали за тобой.
— Кто?
— Если бы я знал, кто, я бы непременно назвал имя. Я весьма воспитанное насекомое.
— И куда ты должен меня отвести?
— Вот это уже хороший вопрос.
Он оглядел комнату, заглянул под кровать, проверил часы и даже приподнял угол ковра.
— Видимо, пока никуда.
— То есть ты пришёл за мной, но не знаешь, должен ли меня отвести?
— Именно.
— А если я не пойду?
Жук развёл лапками.
— Тогда я останусь здесь. У вас довольно уютно. Только ковёр пыльный, а часы отстают. Кстати, у вас нет сахара?
Эву встала, подошла к столу и взяла стеклянную банку.
Жук заглянул внутрь.
— Великолепно. Начнём с малого.
Он забрался в банку, закрыл глаза и съел щепотку сахара с таким выражением блаженства, словно только что завершил важнейшие переговоры между двумя галактиками.
— Теперь, — сказал он, выбравшись наружу, — нам нужно выяснить, почему ты слышишь то, чего ещё нет.
Эву застыла. За окном туман шевельнулся. Где-то далеко, за домами, за площадью, за городскими воротами, прозвенел колокольчик. Один раз. Потом второй. На третий звук все часы в комнате остановились. Жук перестал улыбаться.
— Ах, — произнёс он. — Это нехорошо.
— Почему?
— Потому что колокольчик должен был прозвенеть только завтра.
Он посмотрел на Эву. Впервые его лицо стало серьёзным.
— Скажи мне, девочка, ты случайно не замечала в последнее время, что некоторые вещи происходят раньше, чем ты успеваешь о них подумать?
Эву вспомнила чашку, которая ещё вчера упала со стола за мгновение до того, как её задела кошка. Вспомнила трамвай с девятой дверью. Вспомнила странный запах моря, которого не было в городе.
— Да, — сказала она.
Жук медленно снял с головы крошечную невидимую шляпу.
— Тогда всё гораздо хуже, чем я предполагал.
— Что именно хуже?
— Ты начинаешь замечать.
— И что?
— А то, что однажды заметишь то, что заметить невозможно.
Он помолчал.
— И тогда, боюсь, нам обоим придётся отправиться туда, куда я совершенно не собирался.
— Куда?
Жук посмотрел в окно. Туман расступился на мгновение, и Эву увидела над крышами тонкую золотую полоску. Она не была похожа на солнечный свет. Скорее, кто-то провёл по небу ногтем, оставив светящийся след.
— В Сад Первого Утра, — прошептал жук. И тут же, будто испугавшись собственных слов, добавил:
— Но сначала позавтракаем. Я не путешествую на пустой желудок. Это, между прочим, одно из немногих правил, которые никогда меня не подводили. Эву посмотрела на него.
— А остальные?
— Остальные я забыл.
— Почему?
— Они мешали первому.
Жук взлетел, уселся на будильник и принялся внимательно изучать циферблат.
— У тебя есть хлеб?
— Есть.
— Масло?
— Есть.
— Варенье?
— Малиновое.
— Отлично. — Он довольно потёр лапки. — Значит, у нас ещё есть время.
— Сколько?
Жук взглянул на часы. Все стрелки медленно повернулись к Эву.
— Меньше, чем кажется, — ответил он.
И в ту же секунду девочка услышала за стеной тихий стук. Три удара. Пауза.
Ещё один. Она знала этот ритм. Не могла вспомнить откуда, но знала. Так стучат в дверь люди, которые не хотят, чтобы им открыли. Эву подошла к двери своей комнаты и взялась за ручку.
— Не открывай! — закричал жук.
— Почему?
— Потому что я ещё не позавтракал!
Но девочка уже повернула ручку. За дверью никого не было. Только на полу лежал маленький белый цветок, которого Эву никогда прежде не видела. Его лепестки были прозрачными, будто сделанными из утреннего воздуха, а в самой сердцевине мерцала крошечная золотая точка. Эву наклонилась. Цветок пах морем. И почему-то — домом. Она протянула руку. Золотая точка дрогнула. А затем из цветка раздался голос, тихий, как воспоминание о чём-то очень хорошем:
— Наконец-то.
